Парадокс 1937 года: почему советский суд в разгар репрессий оправдывал чаще современного
Верховный суд России подготовил концепцию реформы суда присяжных
На днях стало известно о том, что Верховный суд России подготовил концепцию реформы суда присяжных. Речь идет, в частности, о сокращении числа присяжных до четырех и объединении их в одну коллегию с профессиональным судьей. Председательствующий при этом сможет находиться с заседателями в совещательной комнате и давать им разъяснения относительно порядка вынесения вердикта. Сейчас в районных и гарнизонных военных судах коллегия состоит из шести основных присяжных, а в областных и приравненных к ним судах — из восьми.
Любопытно при этом, что институт, который предлагается довольно существенно перестроить, и без того занимает в российском уголовном судопроизводстве весьма скромное место. В 2025 году российские суды рассмотрели 640 962 уголовных дела, а с участием присяжных — всего 643, то есть приблизительно одно дело из тысячи. Еще интереснее другая статистика. В первой половине 2025 года суды присяжных вынесли решения в отношении 444 подсудимых: 300 были признаны виновными, 144 — оправданы. Доля оправданных, таким образом, составила около 32%.
В связи с этим возникает вполне закономерный вопрос: почему институт, рассматривающий примерно 0,1% уголовных дел, но резко выделяющийся на фоне остальной судебной системы по доле оправданий, оказался объектом столь серьезной перестройки?
Разумеется, у инициаторов реформы есть свои объяснения. Представляющий концепцию судья Верховного суда Сергей Зеленин говорит о необходимости упростить процесс, сократить число процессуальных ошибок и повысить устойчивость вердиктов. По его словам, действующее жесткое разделение профессионального судьи и присяжных было во многом воспринято из англосаксонской модели, тогда как предлагаемая система должна строиться на своеобразном «социальном партнерстве» профессионального судьи и представителей общества.
Тем не менее сама идея присутствия профессионального судьи в совещательной комнате вызвала серьезные возражения в адвокатском сообществе. Например, президент Федеральной палаты адвокатов Светлана Володина указывает, что независимость присяжных предполагает самостоятельное обсуждение ими вопросов факта, тогда как авторитет профессионального судьи неизбежно способен оказывать влияние на остальных членов коллегии. По ее мнению, в таком случае под прежним названием фактически возникает уже иная форма уголовного судопроизводства.
Именно поэтому статистика оправданий приобретает здесь особое значение. Одна из наиболее парадоксальных черт современной российской уголовной юстиции заключается в том, что оправдательный приговор профессионального суда представляет собой чрезвычайно редкое явление. На это, в частности, обратил внимание политолог и волонтер Алексей Живов.
Верховный суд готовит реформу суда присяжных, благодаря которой тот де-факто перестанет существовать как институт. На текущий момент доля оправдательных приговоров составляет 0.24% (ноль целых двадцать четыре сотых процента) от всех дел. Большинство из оправдательных приговоров вынесли суды присяжных. Просто для справки. Во времена большого сталинского террора 1937-38 годов доля оправдательных приговоров колебалась в пределах 10-13.5%,
– в частности, пишет он.
Следуя этим цифрам, получается интересный парадокс: советский суд в разгар репрессий оправдывал чаще современного.
Конечно, данный факт ничего не говорит о гуманности сталинской системы в целом — значительная часть террора была вынесена за пределы обычного правосудия. Однако он заставляет поставить вопрос о том, почему оправдательный приговор стал столь исключительным явлением в современной судебной практике.
Откуда взялись сталинские 10%
Цифры, которые приводит Живов применительно к 1937–1938 годам, действительно взяты не с потолка. В книге историка советского суда Михаила Кожевникова приводятся следующие показатели по народным судам РСФСР: в 1935 году оправдательные приговоры составляли 10,2% от общего числа привлеченных к суду, в 1936-м — 10,9%, в 1937-м — 10,3%, в 1938-м — 13,4%, в 1939-м — 11,1%. Те же данные позднее воспроизводились исследователями истории советской судебной системы. Таким образом, сама формула «10–13,5%» практически точна.
Но существует принципиально важная деталь: это статистика народных судов РСФСР, а не статистика Большого террора как такового. Поэтому может возникнуть ложное впечатление, будто каждый десятый человек, арестованный НКВД в 1937 году, в конечном итоге выходил из суда оправданным. Ничего подобного не происходило.
Советская система тех лет существовала в двух параллельных измерениях. С одной стороны, сохранялись обычные народные суды, разбиравшие массу уголовных дел — кражи, хулиганство, хозяйственные преступления, бытовое насилие и другие категории. Именно к ним относятся те самые 10,3 и 13,4%. С другой стороны, политические репрессии проводились через совершенно иной набор институтов: особые тройки НКВД, Особое совещание, Военную коллегию Верховного суда, военные трибуналы, специальные коллегии и другие органы. И там статистика выглядела совершенно иначе.
Согласно данным о репрессивной деятельности органов госбезопасности, в 1937 году решения были приняты в отношении 796 613 человек. Освобождены были 5948. Через особые тройки прошло 588 462 человека, из которых освобождены лишь 316. В 1938 году органы госбезопасности зафиксировали 558 583 решения. Из этого числа 328 618 человек получили высшую меру наказания, а освобождены прокуратурой и судами 4325 человек.
Еще показательнее внутренняя статистика НКВД за период с октября 1936-го по начало 1938 года. В документе фигурируют 866 649 рассмотренных дел, 392 675 смертных приговоров и 10 193 оправдания – то есть примерно 1,2%. Для сравнения, за предшествующий период с января 1935-го по сентябрь 1936 года из 234 334 рассмотренных дел было 28 742 оправдания.
Поэтому утверждение, будто «во время Большого террора оправдывали 10–13% обвиняемых», без пояснений способно несколько ввести в заблуждение. Здесь уместно говорить иначе: в 1937–1938 годах обычные народные суды РСФСР продолжали оправдывать примерно каждого десятого подсудимого, несмотря на то что параллельно с ними действовала совершенно иная система массовых репрессий.
И именно это обстоятельство делает сравнение с современностью интересным.
Две судебные реальности
На первый взгляд возникает противоречие. Как может государство, проводящее массовые репрессии, одновременно сохранять сравнительно высокий процент оправданий в обычных судах?
На самом деле одно другому не противоречит.
Значительная часть дел, рассматривавшихся народными судами, не имела отношения к политическим репрессиям. На эти суды ложился огромный массив обычной уголовной преступности, хозяйственных нарушений и бытовых конфликтов. Кроме того, советский уголовный процесс 1930-х годов был устроен иначе, чем современный: иными были стадии предварительного расследования, роль прокуратуры, процедура направления дела в суд и сама структура судебной системы.
Получалась своеобразная двойственность. На одном уровне продолжал работать обычный суд, способный возвращать дела, прекращать производство и оправдывать обвиняемых. На другом действовал чрезвычайный репрессивный аппарат, к которому обычные стандарты судопроизводства могли практически не применяться.
Именно поэтому сами по себе 10,3% не делают советскую систему 1937 года ни более гуманной, ни более свободной. Но тем не менее эти цифры позволяют задать другой вопрос: почему спустя почти девять десятилетий оправдательный приговор в обычном профессиональном суде встречается уже не в десяти случаях из ста, а примерно в двух из тысячи?
Почему современный суд почти не оправдывает
Однозначного ответа на этот вопрос среди российских юристов нет.
Профессор МГУ Леонид Головко, например, предостерегает от слишком прямолинейного вывода об «обвинительном уклоне» исключительно из процента оправдательных приговоров. Он обращает внимание на устройство российского уголовного процесса: большое количество дел отсеивается до вынесения приговора, значительная часть обвиняемых признает вину, используются особые порядки рассмотрения дел и иные процедуры, в которых полноценного спора о виновности фактически нет.
Покойный профессор Института государства и права РАН Илья Петрухин, один из известных российских специалистов по уголовному процессу, среди причин малого числа оправданий называл снижение стандартов доказывания, недостатки предварительного следствия, профессиональную солидарность различных элементов правоохранительной системы и давление обвинительной стороны на суд. Его по-прежнему часто цитируют в современной юридической литературе.
Некоторые адвокаты связывают низкую долю оправданий не с каким-либо одним фактором, а с устройством всей системы – от критериев оценки работы следствия до механизмов формирования судейского корпуса и характера взаимодействия суда с правоохранительными органами.
Есть и более простое институциональное объяснение.
К моменту, когда уголовное дело поступает в суд, оно уже прошло следователя и прокурора. Оправдание в такой ситуации фактически означает признание того, что обвинение, прошедшее несколько ступеней проверки, оказалось недостаточно доказанным. Юридические исследователи отмечают, что оправдательный приговор неизбежно ставит вопрос о качестве предварительного расследования и работы прокуратуры. Возможно, именно поэтому разрыв между 0,24% и 32% столь велик.
Но и здесь следует соблюдать осторожность. Дела, передаваемые присяжным, отличаются от среднего массива уголовных дел как по тяжести обвинений, так и по позиции подсудимых. Поэтому механически сравнивать две цифры и заключать, что присяжные «в 130 раз справедливее», было бы некорректно.
Разрыв показывает другое: механизм принятия решения профессиональным судьей и коллегией граждан дает принципиально разные результаты.
Заключение
С одной стороны, Верховный суд декларирует вполне понятные задачи: упростить громоздкую процедуру, решить проблему нехватки присяжных, сократить количество отмен приговоров и сделать вердикты устойчивее. Более того, среди предложений есть мера, прямо направленная на защиту оправдательных решений, – сокращение оснований для их отмены. С другой стороны, профессиональный судья должен оказаться внутри той самой совещательной комнаты, из которой до сих пор был исключен именно ради самостоятельности присяжных. Как изменится в такой ситуации статистика – сегодня никто достоверно сказать не может.
При этом, как уже было сказано, в современной России на долю суда присяжных приходится примерно одно уголовное дело из тысячи. Этот крошечный сегмент системы одновременно остается местом, где слова «не виновен» звучат несравнимо чаще, чем в обычном уголовном процессе.
И в этом смысле историческое сравнение с 1937 годом приобретает несколько иной смысл, чем может показаться первоначально.
Оно не доказывает, что сталинское правосудие было гуманнее современного. Парадокс заключается в другом. Даже в государстве, переживавшем один из наиболее репрессивных периодов своей истории, обычный народный суд продолжал выносить оправдательные приговоры примерно в каждом десятом деле. В современной системе аналогичный исход стал статистической редкостью.
На вопрос «почему же так произошло?» на данный момент нет однозначного ответа.
автор Виктор Бирюков