Амаяк Акопян: трюк отца раскрыл иностранного шпиона на приеме у Хрущева

25 апреля исполняется сто лет со дня рождения легендарного артиста, всемирно известного мастера иллюзионного жанра Арутюна Акопяна.

О том, как работал главный маг Советского Союза, в чем была уникальность его рук, какие трюки он показывал в торговых рядах на рынках, а какие — в высоких кабинетах на Старой площади, в интервью РИА Новости рассказал сын великого артиста, знаменитый иллюзионист Амаяк Акопян.

— Амаяк Арутюнович, поясните, пожалуйста, главную интригу, главный фокус в биографии Арутюна Амаяковича. Известно, что в юности по настоянию своего отца, вашего деда, он готовился стать инженером — окончил строительный техникум в Ереване, затем был направлен в Москву для продолжения учебы. В столице поступил в институт землеустройства. Инженер — это по тем временам было очень престижно, это и уважение в обществе, и достаток. В общем, все у молодого человека к тому шло. И вдруг происходит что-то, после чего начинается его восхождение на мировую вершину в абсолютно иной области. Так что же случилось и когда?

— О, это волшебная история. Когда папа учился в Москве в институте, он попал на концерт в одном из Домов культуры. В концерте принимали участие артисты разных жанров, и среди прочих выступал иллюзионист. Папа сидел довольно близко к сцене, и его совершенно изумил каскад трюков, которые тот демонстрировал. В основном это были иллюзионные трюки с коробками и довольно крупным реквизитом. И папу совершенно потрясло, как из сравнительно небольшого ящика можно достать просто немыслимое количество платков, лент, бутафорских цветов и в финале — голубей и кроликов? Ничего подобного у себя на родине в Армении он никогда не видел. Ошарашенный, ошеломленный, папа не стал дожидаться окончания номера и, как только ассистенты унесли ящик за кулисы, вскочил со своего места и выбежал из зала прямиком в гримерку этого иллюзиониста. Там папа увидел загадочный ящик и стал в нем копаться.

Внутри оказалось зеркало, которое стояло под определенным углом по диагонали и создавало иллюзию пустоты. За ним как раз и находились нужные предметы. И это было настоящее открытие.

— Вот так жизнь и меняется — за считаные минуты?

— Именно так. Правда, дорога в эту новую жизнь у отца поначалу пролегла через милицейский «обезьянник».

— В каком смысле?

— А в самом прямом. Едва папа успел обрадоваться, но и разочароваться в своем открытии, как тут же был застукан за этим делом. Вызвали милицию. Его отвезли в отделение. Папа оправдывался и объяснял, что он не вор, а студент института и что ему очень хотелось разобраться в том, что он увидел. Но все же ему пришлось всю ночь провести в камере, пока к утру не выяснилось, что это действительно студент, а никакой не преступник. Папу отпустили.

Он набрался смелости, приехал к тому иллюзионисту и извинился. А тот, хотя и был достаточно жестким человеком, все же пошел навстречу молодому парню, простил его и предложил папе поработать с ним в качестве ассистента. Отец с радостью согласился. Папа принял участие в нескольких концертах, таская и готовя, как мы говорим — заряжая, тяжеленный реквизит. Но буквально недели через две молодой человек, быстро разобравшись в устройстве реквизита, в этой иллюзионной механике, по-хорошему набрался наглости и стал давать советы иллюзионисту.

— Например?

— «Вы неправильно сконструировали коробку, идеально было бы вынуть зеркало и сделать второе дно, которое поднималось бы». «Платки и ленты вы извлекаете не в том порядке, а голубей вообще можно было бы доставать из другого ящика — так было бы эффектнее», — говорил папа. Тот артист, услышав такую просто-таки наглость от какого-то пацана, естественно, выгнал его: «Иди-ка ты знаешь куда…» А папа, уже, что называется, вооруженный знаниями, пришел к себе в общежитие, нарисовал на бумаге схему реквизита и на основе этой «азбуки» стал придумывать нужный себе реквизит.

— Чувствуется, что инженерная подготовка не прошла даром.

— Совершенно верно! Страсть, самая настоящая страсть к этому мастерству папу просто накрыла и стала поглощать его все больше и больше, все свое свободное время он отдавал искусству иллюзии и манипуляции. Папа мотался по библиотекам, выискивая дореволюционные книги на эту тему — про факиров, магов. И он очень быстро стал в этом жанре понимать, что и как. Так что выбор новой профессии был сделан сразу.

— Но все же этот выбор, скажем так, инженерии трюков вместо инженерии мостов был сделан Арутюном Амаяковичем вопреки пожеланиям своего отца.

— Папа не успел получить его благословение на новую профессию — тот, к сожалению, в молодом возрасте погиб на стройке. Но папа всегда говорил, что и его отец, и мать, которая очень рано умерла и которую он не помнил, были бы очень рады тому, чего достиг их сын на сцене.

Папа еще до защиты диплома подал документы в Московскую госэстраду, и его сразу туда приняли. Это был 1942 год. И отца сразу отправили на фронт как артиста оригинального жанра для выступления в составе фронтовых бригад. Они выступали на передовой перед солдатами в редкие минуты покоя между боями. Всего у отца было больше полутора тысяч таких выступлений. Отец вспоминал, что один раз, когда в составе их бригады выступала певица, было слышно, как немцы кричали: «Рус, пой, еще пой!» Вслед за певицей вышел молодой Арутюн Акопян и показал каскад своих трюков.

У него был такой финальный трюк: из-под платка буквально ниоткуда появлялась рюмка, наполненная спиртом, думаю, что все-таки разбавленным, и со словами «За нашу победу!» отец осушал рюмку до дна, подбрасывал вверх, и она растворялась в воздухе на глазах у изумленной публики.

После выступления к отцу подбежал молодой парнишка-снайпер и говорит: «Слышь, Акопян! Сейчас немцы на твое выступление смотрели в бинокль!» На что папа ответил: «Ну и что, подумаешь, все равно они у меня ничего не заметят».

— Артисты наверняка не раз попадали под пули…

— Все это, конечно, было. Они же работали в самом пекле. Например, такой случай. Второй Белорусский фронт. Шли тяжелейшие бои под Оршей. И они попали в жуткое окружение. Была ранена артистка Марина Кушке, потерявшая глаз. А их баянист по фамилии Юшин лишился ноги. Там от немцев отбивались все вместе — бойцы с артистами.

Один раз папа был очень сильно контужен, в тяжелом состоянии попал в госпиталь, был без сознания. Но когда он пришел в себя, то первым делом спросил: «Где я?» Ему отвечают: «Все в порядке, вы в госпитале». Папа закричал: «А где мой фрак? Где реквизит?! Я должен выступить!» Его еле успокоили: «Да лежи ты, еще навыступаешься!» Это было самое тяжелое время жизни отца — как и у всей страны. Это уже потом, в 1945-м, когда дело шло к концу войны, у папы появилась возможность выступать и перед генералами, и перед маршалами, работать вместе с легендарными Лидией Руслановой и Клавдией Шульженко.

— Но вот наконец война завершилась.

— Папа возвратился на эстраду, у него сразу стало очень много работы, очень много поездок, потому что страна фактически заново отстраивалась и артисты вкалывали с утра до ночи, помогали поднимать дух, придавать силы тем, кто строил эту новую жизнь. За эти концерты уже платили, и у папы была возможность приобретать кое-что нужное для работы. В 1947 году папе удалось по случаю купить оставшийся от какого-то дипломата шикарный заграничный западноевропейский фрак с цилиндром и перчатками. И с таким лоском он выходил на сцену. Правда, некоторые недруги потом папу за это ругали — мол, западный образ на советской сцене. Но папины персонажи нуждались в ярких красках и элегантных костюмах.

У папы в репертуаре тогда были иллюзионные трюки с довольно крупным реквизитом. У папы появились ассистентки, которые летали в воздухе вокруг него. Это был сенсационный, но и сложнейший в постановке трюк. Но папа как инженер понимал, что и как делать, и сам конструировал себе реквизит.

Во второй половине 1940-х годов у папы был еще такой номер: его на сцене на глазах у всех зрителей заковывали в цепи и кандалы, надевали смирительную рубашку, в довершение всего сажали в мешок, который сверху завязывали веревками, и затем буквально на минуту, не больше, скрывали от зала ширмой.

И через эти несколько десятков секунд папа выскакивал из-за ширмы, потрясая кандалами в одной руке и смирительной рубашкой в другой и кричал: «Нам нечего терять, кроме своих цепей!»

Еще папа демонстрировал психологические опыты, которые у него блистательно получались. Например, он отыскивал предмет, который публика прятала в зале в то время, когда папа выходил за кулисы. Причем были люди из числа зрителей, которые были рядом с ним и следили, чтобы он не подсматривал и не подслушивал. Даже завязывали ему глаза и для большей надежности надевали мешок на голову. Затем папа выходил в зал и находил этот предмет.

— А как вообще такие вещи возможно делать?

— Это достаточно сложный психофизический, биомеханический трюк, и не каждый на это способен. Но если у человека есть к этому посыл и если эту способность развивать, то это возможно. Про себя скажу, что я тоже показывал подобные вещи, и они получались, но не так, как у отца. Все зависит от чувствительности к человеку, которого исполнитель выбирает из зала себе в помощь в поисках предмета. Он выбирает, как правило, молодую женщину, берет ее за запястье и начинает двигаться с ней синхронно — ритм в ритм. И та невольно, подсознательно начинает ему «подсказывать».

Вместе с ней артист идет по залу, скажем, вправо, а помощница слегка, непроизвольно тормозит. Значит, предмет лежит не с правой стороны зала. Но вот это изменение в поведении надо очень тонко уловить. Это очень тонкая психофизическая работа.

Еще папа устраивал гипнотические сеансы. Он выбирал несколько человек, вводил их в состояние транса, и по его команде те начинали, например, петь, танцевать, читать стихи, изображать разных животных. Но папа очень трезво и серьезно относился к этому делу, потому что потом надо было этих зрителей очень тонко выводить из транса. И отец всегда считал, что для того, чтобы устраивать такие сеансы, надо иметь медицинскую подготовку. Потому что не дай бог ты или зрители повели себя не так, как надо, — вдруг попадутся пьяные или невменяемые, они разрушат всю концепцию сеанса. И, трезво оценивая эту ситуацию, папа отказался от таких вещей и перешел чисто на манипуляцию, престидижитацию.

— В чем особенности этого жанра?

— В широком смысле иллюзионистами называют тех людей, которые работают в жанре иллюзии и манипуляции. Сам жанр делится на две большие категории. К первой категории относятся те, кто работает с крупной аппаратурой, «распиливает» женщин, «сжигает» их в ящике и так далее.

— Это как раз то, что делал, скажем, на цирковой арене Эмиль Кио.

— Да. А есть артисты — манипуляторы, или престидижитаторы, от итальянского «престо» — быстро, «диджито» — руки. Как говорится, ловкость рук и никакого мошенничества.

— Можно ли сказать, что Арутюн Амаякович методом проб и ошибок выбрал для себя свой оригинальный жанр, занял свою нишу, где к нему и пришла наибольшая слава?

— Именно так. Более того, он совершил настоящую революцию, разгрузив свои руки, отказавшись от крупного и среднего реквизита, а выходил на сцену только с мелким реквизитом — это шарики, карты, сигареты, веревочки, платки — и доводил публику до истерики. Но до сих пор никто другой у нас не работает с такими мелкими предметами. Обязательно у кого-либо присутствует средний и крупный реквизит. И у меня был такой реквизит.

Так вот, найдя свой такой революционный жанр, отец уже никогда от него не отступал. И я могу точно сказать — сейчас в мире нет ни одного иллюзиониста-манипулятора, в чьем репертуаре не было бы хотя бы трех-четырех трюков Арутюна Акопяна. А придумал их он больше тысячи. Он с одной колодой карт мог показать минимум пятьсот фокусов!

— В ваш репертуар тоже входили трюки отца?

— Нет, у меня не было ни одного трюка из его репертуара. Понимаете, важно не то, что показывает иллюзионист. Дело в его образе. У артиста должна быть своя маска. А уже у маски — свой репертуар. Поэтому я всегда говорю про себя: «Амаяк Акопян не показывает фокусы, трюки выполняют его персонажи». Если просто заниматься копированием трюков, то за копией не будет личности. Но еще мальчиком я понял, что повторить трюк можно, но повторить личность нельзя. Так что у меня были, скажем так, фантазии на тему трюков Арутюна Акопяна.

— Интересно, как рождались те его трюки? Это был плод блестящей фантазии или вспышка озарения в результате долгих и напряженных поисков?

— Безусловно, и богатая фантазия, и наитие играли свою роль. Кроме того, поскольку среди манипуляционных трюков есть много классических, своего рода золотой репертуар, то папа развивал его, создавал множество своих версий. У отца в программе был такой обязательный фрагмент — я его называю «иллюзионное буриме». На сцене он снимал с себя пиджак или фрак, засучивал рукава и предлагал повторить трюки не со своими предметами, а взятыми у публики. Брал у кого-нибудь что-нибудь — платок, сигарету, зажигалку, газету — и показывал все то же самое. Вот тут стоял просто страшный визг от восторга, потому что так рисковать мог себе позволить только очень большой мастер. Конечно, у отца был большой сценический опыт. Но у него были уникальные от природы руки, которые позволяли творить подобное.

Источник